Название Сказки Андерсена
Автор Г.Х.Андерсен
Иллюстратор Kay Nielsen
Год издания 1924
Издательство Hodder & Stoughton

Название The Nightingale
Автор Г.Х.Андерсен
Иллюстратор Edmund Dulac
Год издания 1900
Издательство Hodder and Stoughton

Название Сказки
Автор Г.Х.Андерсен
Иллюстратор В.Конашевич
Год издания 1968
Издательство Детская литература

Название Император и соловей Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Игорь Олейников Год издания 2010 Издательство Азбука-классика		Название Соловей Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Олег Зотов Год издания 1987 Издательство Детская литература		Название Сказки Г.Х.Андерсена Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Jan Marcin Szancer Год издания 1962 Издательство Nasza Księgarnia

Название Сказки и истории Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор В.Алфеевский Год издания 1955 Издательство Гослитиздат		Название Сказки Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Ника Гольц Год издания 2012 Издательство Эксмо		Название アンデルセン童話 Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Fukiya Kooji Год издания 1942 Издательство Kodansha

Название Сказки Г.Х.Андерсена Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Иржи Трнка Год издания 1966 Издательство Артия		Название Соловей Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Георгий Нарбут Год издания 1979 Издательство Художник РСФСР		Название Сказки и истории Автор Г.Х.Андерсен Иллюстратор Тамара Юфа Год издания 1980 Издательство Карелия

Название Andersens Märchen Автор Hans Christian Andersen Иллюстратор Wanda Zeigner-Ebel Год издания 1923 Издательство Abel&Muller		Название The Nightingale Автор Hans Christian Andersen Иллюстратор Баграм Ибатуллин Год издания 2002 Издательство Candlewick

Сказка

В Китае, как ты, наверное, знаешь, и сам император китаец, и все его подданные китайцы.

Давным-давно это было, но потому-то и стоит рассказать эту историю, пока она еще не совсем позабыта.

Во всем мире не нашлось бы дворца лучше, чем у китайского императора. Он весь был из драгоценного фарфора, такого тонкого и хрупкого, что и дотронуться страшно. В саду росли диковинные цветы, и к самым лучшим из них были привязаны серебряные колокольчики. Они звенели, чтобы никто не прошел мимо, не заметив цветов. Вот как хитро было придумано!

Сад тянулся далеко-далеко, так далеко, что и сам садовник не знал, где он кончается. За садом был чудесный лес с высокими деревьями и глубокими озерами, и доходил он до самого синего моря. Большие корабли могли заплывать прямо под ветви, и здесь, у самого берега моря, жил соловей. Пел он так дивно, что его заслушивался даже бедный рыбак, у которого и без того дел хватало.

Со всех концов света приезжали в столицу императора путешественники; все они дивились дворцу и саду, но, услышав соловья, говорили: «Вот это лучше всего!» Вернувшись домой, они рассказывали об увиденном. Ученые описывали в книгах столицу, дворец и сад императора и никогда не забывали о соловье — его хвалили особенно; поэты слагали чудесные стихи о соловье, живущем в лесу у синего моря.

Книги расходились по всему свету, и некоторые дошли до самого императора. Он сидел в своем золотом кресле, читал и каждую минуту кивал головой — очень уж приятно было читать похвалы своей столице, дворцу и саду. «Но соловей лучше всего!» — стояло в книге.

— Как! — сказал император. — Что за соловей? Ничего о таком не знаю! Неужто в моей империи, и даже в моем собственном саду, есть такая птица, а я о ней ничего не слыхал? И вот приходится вычитывать такое из книг!

И он послал за своим первым министром. Тот был такой важный, что если кто-нибудь чином пониже осмеливался заговорить с ним или спросить о чем-либо, он отвечал только: «П!» — что ровно ничего не значит.

— Говорят, у нас есть замечательная птица по имени соловей, — сказал император. — Говорят, лучше ее нет ничего в моем государстве. Почему мне ни разу о ней не докладывали?

— Никогда не слыхал такого имени, — сказал министр. — Наверное, она не была представлена ко двору!..

— Желаю, чтобы она явилась во дворец и пела предо мной сегодня же вечером! — сказал император. — Весь свет знает, что у меня есть, а я не знаю!

— Никогда не слыхал такого имени! — повторил министр. — Будем искать, разыщем!

А где ее разыщешь?

Министр бегал вверх и вниз по лестницам, по залам и коридорам, но никто из придворных, к которым он обращался, ничего не слыхал о соловье. Тогда министр снова прибежал к императору и заявил, что сочинители, верно, рассказывают сказки.

— Ваше императорское величество! Не верьте всему, что пишут в книгах! Все это одни выдумки, так сказать, черная магия!

— Но ведь книга, в которой я прочел о соловье, прислана мне могущественным императором Японии, в ней не может быть неправды! Хочу слышать соловья! Он должен быть здесь сегодня вечером! Объявляю ему мое высочайшее благоволение! А если его не будет, весь двор, как отужинает, будет бит палками по животу!

— Цзин-пе! — сказал первый министр и снова забегал вверх и вниз по лестницам, по залам и коридорам, а с ним вместе забегала и половина придворных — уж больно им не хотелось, чтобы их били палками по животу. И все лишь об одном и спрашивали: что это за соловей, которого весь свет знает и только при дворе никто не знает.

Наконец на кухне нашли одну бедную девочку. Она сказала:

— Господи! Как не знать соловья! Вот уж поет-то! Мне позволено относить по вечерам моей бедной больной матушке остатки от обеда. Живет она у самого моря. И вот когда на обратном пути я устану и присяду отдохнуть в лесу, я слушаю соловья. Слезы так и потекут из глаз, а на душе-то так радостно, словно матушка целует меня!

— Девочка, — сказал министр, — я зачислю вас на должность при кухне и исхлопочу вам позволение посмотреть, как кушает император, если вы проведете нас к соловью. Он приглашен сегодня вечером к императору!

И вот все отправились в лес, в котором жил соловей. Шли они, шли, как вдруг замычала корова.

— О! — сказал камер-юнкер. — Вот он! Какая, однако, сила у такого маленького создания! Мне определенно уже доводилось слышать его!

— Нет, это корова мычит! — отвечала маленькая кухарка. — А нам еще далеко идти!

Вот в пруду заквакали лягушки.

— Восхитительно! Восхитительно! — сказал придворный священник. — Теперь я его слышу! Точь-в-точь как малые колокола!

— Нет, это лягушки! — отвечала маленькая кухарка. — Но теперь, пожалуй, скоро услышим и его!

И вот запел соловей.

— Вот он! — сказала девочка. — Слушайте! Слушайте! А вон и он сам!

И она указала на серенькую птичку среди ветвей.

— Возможно ли! — сказал министр. — Никак не воображал его себе таким! Уж больно простоват на вид! Верно, он стушевался при виде стольких знатных особ.

— Соловушка! — громко крикнула девочка. — Наш милостивый император хочет, чтобы ты ему спел!

— С величайшим удовольствием! — отвечал соловей и запел так, что любо-дорого было слушать.

— Совсем как стеклянные колокольчики! — сказал министр. — Смотрите, как он старается горлышком! Просто удивительно, что мы не слышали его раньше! Он будет иметь огромный успех при дворе!

— Спеть ли мне еще для императора? — спросил соловей. Он думал, что император был тут.

— Мой несравненный соловушка! — сказал министр. — Имею приятную честь пригласить вас на имеющий быть сегодня придворный праздник. Не сомневаюсь, что вы очаруете его императорское величество своим восхитительным пением!

— Меня лучше всего слушать в лесу! — сказал соловей, но все же охотно подчинился воле императора и последовал за придворными.

А дворец-то как украшали! Фарфоровые стены и пол сверкали тысячами золотых фонариков, в проходах были выставлены самые лучшие цветы с колокольчиками. Беготни и сквозняку было куда как много, но все колокольчики звенели так, что ничего не было слышно.

Посреди огромного зала, где сидел император, установили золотой шест для соловья. Весь двор был в сборе, а маленькой кухарке дозволили стать в дверях — ведь она уже была в звании придворной поварихи. Все надели свои лучшие наряды, и все глядели на маленькую серую птичку, а император кивнул ей головой.

И соловей запел так дивно, что у императора слезы набежали на глаза, и тогда еще краше запел соловей, и песнь его хватала за сердце. Император был очень доволен и хотел пожаловать соловью свою золотую туфлю на шею. Но соловей с благодарностью отказался:

— Я видел на глазах императора слезы, и для меня нет ничего драгоценнее! Слезы императора-это ведь настоящее чудо! Я награжден с избытком!

И он вновь запел своим дивным, сладостным голосом.

— Ах, очаровательнее кокетства и помыслить нельзя! — говорили придворные дамы и стали набирать в рот воды, чтобы булькать, когда с ними кто-нибудь заговорит. Им казалось, что тогда они сами будут похожи на соловья. Даже слуги и служанки объявили, что они довольны, а ведь это немало — угодить им труднее всего. Да, соловей положительно имел успех.

Его определили при дворе, отвели ему собственную клетку и разрешили гулять два раза днем и один раз ночью. К нему приставили двенадцать слуг, и каждый держал его за привязанную к лапке шелковую ленточку. И прогулка была ему не в прогулку.

Весь город говорил об удивительной птице, и когда двое знакомых встречались, один сейчас же говорил: «соло», а другой доканчивал: «вей!» — и оба вздыхали, поняв друг друга. А еще именем соловья были названы одиннадцать сыновей мелочных торговцев, хотя всем им слон на ухо наступил.

И вот однажды императору пришел большой пакет с надписью: «Соловей».

— Не иначе как еще одна книга о нашей знаменитой птице, — сказал император.

Но это была не книга, а шкатулка с затейливой штучкой — искусственным соловьем. Он был совсем как настоящий и весь отделан алмазами, рубинами и сапфирами. Заведешь его — и он мог спеть песню настоящего соловья, и его хвост при этом так и ходил вверх и вниз, отливая золотом и серебром. На шее у него была ленточка с надписью: «Соловей императора Японии ничто по сравнению с соловьем императора китайского».

— Теперь пусть-ка споют вместе, интересно, выйдет у них дуэт?

И им пришлось спеть вместе, но дело на лад не пошло: настоящий соловей пел по-своему, а искусственный — как шарманка.

— Он не виноват, — сказал придворный капельмейстер. — Он отлично выдерживает такт и поет строго по моей методе!

И вот искусственного соловья заставили петь одного. Он имел не меньший успех, чем настоящий, но был куда красивее, весь так и сверкал драгоценностями!

Тридцать три раза пропел он одно и то же и не устал. Все были не прочь послушать его еще раз, да тут император сказал, что теперь должен спеть немного и настоящий соловей.

Но куда же он делся? Никто и не заметил, как он выпорхнул в открытое окно и улетел в свой зеленый лес.

— Что же это такое? — сказал император, и все придворные возмутились и назвали соловья неблагодарным.

— Все равно тот соловей, что остался у нас, лучше, — сказали они, и искусственному соловью пришлось петь опять, и все в тридцать четвертый раз услышали одну и ту же песенку. Однако придворные так и не запомнили ее наизусть, такая она была трудная. А капельмейстер знай нахваливал искусственного соловья и утверждал даже, что он лучше настоящего не только нарядом и чудесными алмазами, но и внутренним своим складом.

— Изволите видеть, ваше величество, и вы, господа, про живого соловья никогда нельзя знать наперед, что он споет, а про искусственного можно! Именно так, и не иначе! В искусственном соловье все можно понять, его можно разобрать и показать человеческому уму, как расположены валики, как они вертятся, как одно следует из другого!..

— Пусть и народ послушает его! — сказал император.

И народ слушал и остался очень доволен, как будто вдоволь напился чаю — это ведь так по-китайски. И все говорили: «О!» — и поднимали в знак одобрения палец и кивали головами. Только бедные рыбаки, слышавшие настоящего соловья, говорили:

— Недурно и очень похоже, да вот чего-то недостает, сами не знаем чего.

Настоящего соловья объявили изгнанным из пределов страны, а искусственный занял место на шелковой подушке у постели императора. Вокруг него лежали преподнесенные ему подарки, а сам он был возведен в звание «певца ночного столика его императорского величества номер один слева», потому что самым почетным император считал место, где расположено сердце, а сердце расположено слева даже у императоров. А капельмейстер написал об искусственном соловье ученый труд в двадцати пяти томах, полный самых трудных китайских слов, и придворные говорили, что прочли и поняли его, не то они показали бы себя дураками и были бы биты палками по животу.

Так прошел год. Император, придворные и все прочие китайцы знали наизусть каждое коленце в песне искусственного соловья, но как раз поэтому он им и нравился. Теперь они и сами могли подпевать ему. «Ци-ци-ци! Клюк-клюкклюк!» — распевали уличные мальчишки, и то же самое напевал император. Ах, что за прелесть!

Но вот однажды вечером искусственный соловей пел во всю мочь, а император лежал в постели, слушая его, как вдруг внутри соловья что-то щелкнуло, колесики побежали впустую, и музыка смолкла.

Император сейчас же вскочил с постели и послал за своим лейб-медиком, но что тот мог поделать? Призвали часовщика, и после длинных разговоров и долгих осмотров он кое-как подправил соловья, но сказал, что его надо поберечь, потому как шестеренки поистерлись, а поставить новые, так, чтобы музыка шла по-прежнему, невозможно. Ах, какое это было огорчение! Теперь соловья заводили только раз в год, и даже это казалось чересчур. А капельмейстер произнес краткую речь, полную всяких умных слов, — дескать, все по-прежнему хорошо. Ну, значит, так оно и было.

Прошло пять лет, и страну постигло большое горе: все так любили императора, а он, как говорили, заболел, и жить ему осталось недолго. Уже подобрали и нового императора. На улице стоял народ и спрашивал первого министра, что с их прежним повелителем.

— П! — только и отвечал министр и покачивал головой.

Бледный и похолодевший лежал император на своем пышном ложе. Все придворные решили, что он уже умер, и каждый спешил на поклон к новому владыке. Слуги выбегали из дворца поболтать об этом, а служанки приглашали к себе гостей на чашку кофе. По всем залам и проходам расстелили ковры, чтобы не слышно было шума шагов, и всюду было так тихо, так тихо… Только император еще не умер. Закоченевший и бледный лежал он на пышном ложе под бархатным балдахином с тяжелыми золотыми кистями. А с высоты в открытое окно светила на императора и искусственного соловья луна.

Бедняга император дышал с трудом, и казалось ему, будто на груди у него кто-то сидит. Он открыл глаза и увидел, что на груди у него сидит Смерть. Она надела его золотую корону и держала в одной руке его золотую саблю, в другой его славное знамя. А вокруг из складок бархатного балдахина выглядывали диковинные лица, одни гадкие и мерзкие, другие добрые и милые: это смотрели на императора все его злые и добрые дела, ведь на груди у него сидела Смерть.

— Помнишь? — шептали они одно за другим. — Помнишь? — И рассказывали ему столько, что на лбу у него выступил пот.

— Я об этом никогда не знал! — говорил император. — Музыки мне, музыки, большой китайский барабан! — кричал он. — Не хочу слышать их речей!

А они продолжали, и Смерть, как китаец, кивала головой на все, что они говорили.

— Музыки мне, музыки! — кричал император. — Пой хоть ты, милая золотая птичка, пой! Я одарил тебя золотом и драгоценностями, я собственноручно повесил тебе на шею свою золотую туфлю, пой же, пой!

Но искусственный соловей молчал — некому было завести его, а иначе он петь не мог. А Смерть все смотрела и смотрела на императора своими большими пустыми глазницами, и было так тихо, страшно тихо…

И вдруг раздалось чудесное пение. Это пел живой соловей. Он сидел за окном на ветке, он прослышал про болезнь императора и прилетел утешить и ободрить его своей песней. Он пел, и призраки все бледнели, кровь все убыстряла свой бег в слабом теле императора, и даже сама Смерть слушала соловья и повторяла:

— Пой, соловушка, пой еще!

— А ты отдашь мне золотую саблю? И славное знамя? И корону?

И Смерть отдавала одну драгоценность за другой, а соловей все пел. Он пел о тихом кладбище, где цветут белые розы, благоухает сирень и свежая трава увлажняется слезами живых. И Смерть охватила такая тоска по своему саду, что она холодным белым туманом выплыла из окна.

— Спасибо, спасибо, чудесная птичка! — сказал император. — Я не забыл тебя! Я изгнал тебя из страны, но ты все же отогнала от моей постели ужасные призраки, согнала с моей груди Смерть. Как мне наградить тебя?

— Ты уже вознаградил меня! Я исторг у тебя слезы в первый раз, когда пел перед тобою, — этого я никогда не забуду! Нет награды дороже для сердца певца. Ну, а теперь спи и просыпайся здоровым и бодрым! Я спою для тебя.

И он запел, и император заснул сладким сном. Ах, какой спокойный и благотворный был этот сон!

Когда он проснулся, в окно уже светило солнце. Никто из слуг не заглядывал к нему, все думали, что он умер. Один соловей сидел у окна и пел.

— Ты должен остаться со мной навсегда! — сказал император. — Будешь петь, только когда сам захочешь, а искусственного соловья я разобью вдребезги.

— Не надо! — сказал соловей. — Он сделал все, что мог. Пусть остается у тебя. Я не могу жить во дворце, позволь лишь прилетать к тебе, когда захочу. Тогда я буду садиться вечером у твоего окна и петь тебе, и моя песнь порадует тебя и заставит задуматься. Я буду петь о счастливых и несчастных, о добре и зле, укрытых от твоих глаз. Певчая птичка летает повсюду, наведывается и к бедному рыбаку и к крестьянину — ко всем, кто живет далеко от тебя и твоего двора. Я люблю тебя за твое сердце больше, чем за корону. Я буду прилетать и петь тебе! Но обещай мне одно…

— Все что угодно! — сказал император и встал во всем своем царственном убранстве — он сам облекся в него, а к груди он прижимал свою тяжелую золотую саблю.

— Об одном прошу я тебя: не говори никому, что у тебя есть маленькая птичка, которая рассказывает тебе обо всем. Так дело пойдет лучше.

И соловей улетел.

Слуги вошли поглядеть на мертвого императора — и застыли на пороге, а император сказал им:

— С добрым утром!

Ганс Христиан Андерсен. Сказки и истории. В двух томах. Л: Худ. литература, 1969.
Перевод Анны и Петра Ганзен

Каждое животное имеет некое значение для человека, и это не всегда вкусное мясо, яйца и немного шерсти на зиму. На страусах можно играть в футбол и устраивать пустынные гонки с кенгуру. А еще существуют экземпляры, которых не только приятно слушать но и рисовать. Ниже Вы увидите как рисовать соловья карандашом. Соловей — воспитанный церковным хором петух, который вместо нудного завивания умеет исполнять пятую симфонию Моцарта и заменяя все инструменты одновременно. Обычно распространен в Азии и других городах Европы.

Соловей еще и разбойник, и является вором в законе по нескольким категориям. Фраер умеет напевать красивые словечки и свистеть, что высоко цениться в преступной сфере. Неоднократно был замечен на различных местах преступлений, напевая одну и ту же мелодию, что намекает на серийность его преступлений и некий извращенный мотив, который заставляет его воспевать оды своим жертвам.

Внешне он напоминает воробушка, только другой окраски:

Как нарисовать соловья карандашом поэтапно

Шаг первый. Для начала набросаем эскиз. Сделаем небольшую форму в центре листа, добавим линию веточки и туловища летуна. Шаг второй. Начинайте прорисовывать тело птички с небольшим хвостом. Обязательно прорисуйте контур крыла и клюв. Шаг третий. Добавьте мягкое покрытие, немного затемните ветку и внутреннюю часть хвоста. Шаг четвертый. Четко прорисуйте каждый элемент оперения, сделайте черный глаз с бликом и удалите ненужные линии. Мы сделали много уроков рисования пернатых, вот несколько из них, попробуйте.

Каждое животное имеет некое значение для человека, и это не всегда вкусное мясо, яйца и немного шерсти на зиму. На страусах можно играть в футбол и устраивать пустынные гонки с кенгуру. А еще существуют экземпляры, которых не только приятно слушать но и рисовать. Ниже Вы увидите как рисовать соловья карандашом. Соловей — воспитанный церковным хором петух, который вместо нудного завивания умеет исполнять пятую симфонию Моцарта и заменяя все инструменты одновременно. Обычно распространен в Азии и других городах Европы.

Соловей еще и разбойник, и является вором в законе по нескольким категориям. Фраер умеет напевать красивые словечки и свистеть, что высоко цениться в преступной сфере. Неоднократно был замечен на различных местах преступлений, напевая одну и ту же мелодию, что намекает на серийность его преступлений и некий извращенный мотив, который заставляет его воспевать оды своим жертвам.

Внешне он напоминает воробушка, только другой окраски:

Как нарисовать соловья карандашом поэтапно

Шаг первый. Для начала набросаем эскиз. Сделаем небольшую форму в центре листа, добавим линию веточки и туловища летуна.
Шаг второй. Начинайте прорисовывать тело птички с небольшим хвостом. Обязательно прорисуйте контур крыла и клюв.
Шаг третий. Добавьте мягкое покрытие, немного затемните ветку и внутреннюю часть хвоста.
Шаг четвертый. Четко прорисуйте каждый элемент оперения, сделайте черный глаз с бликом и удалите ненужные линии.
Мы сделали много уроков рисования пернатых, вот несколько из них, попробуйте.

Урок «как нарисовать соловья» наглядно покажет легкий способ создания картинки всего за 6 шагов! Для раскрашивания вам обязательно понадобятся краски: коричневые, бежевые и немного оранжевого для хвоста.

Как нарисовать соловья поэтапно карандашом

Вам понадобится: простой карандаш, ластик и краски. Чем больше бежево-коричневых оттенков у вас будет - тем лучше. Не забывайте, что из любой коричневой краски можно получить массу оттенков, добавляя в неё немного белой или оранжевой. Рисуя соловья, помните, что сложность не только в том, как нарисовать соловья, но и в том, как его потом раскрасить, поэтому не надавливайте сильно на карандаш.

Распечатать Скачать

Объясняя ребенку, как нарисовать соловья поэтапно, не забывайте рассказывать ему об этих птицах. Когда ребенок узнаёт нарисованную вами или им самим птичку - ему становится интересен результат.

• Соловей - символ таланта, отличных певческих способностей. Прилетает в начале мая сразу со звонкой трелью, а улетает зимовать в Африку в сентябре.
• Соловьи могут вить гнезда рядом с жильем людей и, если им понравится соседство, то каждый год птицы будут возвращаться на своё место, а не выбирать новое, как большинство перелетных птиц.

Издание I. Кнебель Москва. СПб, тип. т-ва Р. Голике и А. Вильборг, 1912. 12 с. с ил. Тираж 5000 экз. Цена 50 коп. В издательской литографированной обложке. 29,8х22,6 см. Достаточно редка!

Нарбут, Егор (Георгий) Иванович (1886 – 1920) - художник, рисовальщик и иллюстратор, организатор высшего графического образования на Украине. Учился у М.В. Добужинского, у немецких мастеров в Мюнхене, И.Я. Билибина. С юности старался подражать мастерам «Мира искусства», поэтому в его ранних произведениях соседствуют приемы орнаментики, пропущенные сквозь призму модерна, и принципы украинских народных вышивок и заставок старопечатных книг. В 1906 году молодой рисовальщик с Украины начинает учиться в Петербургском университете, где становится инициатором создания вечерней студии рисунка. Вскоре на студийцев обратили внимание мэтры объединения «Мир искусства». В 1913 году Нарбут становится членом «Мира искусства». Его работы в области книжной графики отличаются не только технической виртуозностью. Они свидетельствуют о чрезвычайном трудолюбии художника. Нарбуту доступны разные техники – рисунка, акварели, силуэта. Известное издательство И. Кнебеля начинает сотрудничать с Е.И. Нарбутом в начале 1900-х годах, начинается наиболее интенсивный четырехлетний период сотрудничества Кнебеля с Нарбутом. В 1909 году Кнебель заказал Нарбуту иллюстрации еще к нескольким детским книгам. Думается, что возобновлению их сотрудничества способствовал не только очевидный творческий рост художника, но и лестные отзывы о нем А.Н. Бенуа. Не случайно Нарбут в письме к Александру Николаевичу от 26 июня 1909 года искренне благодарил его за содействие в получении заказов и просил разрешения посвятить ему одну из будущих кнебелевских детских книжек. Бенуа не возражал против посвящения, и оно появилось в 1911 году на 1-й книге «Игрушки» Б. Дикса. К концу года Нарбут закончил работу над книжками «Война грибов» и «Деревянный орел», обложка которой «сделала бы честь и самому Билибину». В ней Нарбут удачно интерпретировал ксилографическую рамку из фронтисписа московского «Апостола» 1564 года - первой русской точно датированной книги, напечатанной Иваном Федоровым. Хотя в «Деревянном орле» еще во многом ощущается влияние билибинского книжного стиля, все же по характеру рисунка и раскраске иллюстраций эта работа ближе к русскому лубку. Еще больше порадовали Кнебеля иллюстрации Нарбута к сказкам «Теремок» и «Мизгирь», сделанные им в 1910 году. В них издатель увидел попытку художника, упорно ищущего свой графический стиль, выйти из-под завораживающего влияния творческой манеры учителя. В рисунках Нарбута подкупали искусно исполненные изображения героев, населяющих сказочный мир русской природы. В то же время в его иллюстрациях ощущалось сильное воздействие входившей тогда в моду японской гравюры. Особенно удались Нарбуту две иллюстрации к сказке «Мизгирь», где один и тот же уголок природы изображен в разнос время суток: при восходе солнца и в лунную ночь. Благодаря остроумно найденной художником композиции и особому ракурсу, позволяющему максимально приблизиться к героям сказки, читатель получает возможность стать как бы очевидцем драматических событий повествования. Уже в этих работах Нарбута проявилась характерная и для всех последующих его кнебе-левских книжек черта - максимум графики при минимуме текста. Сочная, выразительная обложка, обязательный контртитул, декоративно оформленный титульный лист, повторяющиеся орнаментальные рамки вокруг полосы набора, заставки, концовки, буквицы и, наконец, три-четыре полосные иллюстрации - таков набор рисованных графических элементов, искусно использованных художником. С этого времени начался наиболее интенсивный четырехлетний период сотрудничества Кнебеля с Нарбутом. Небольшой перерыв (менее полугода) был сделан как будто бы в связи с поездкой Нарбута в Мюнхен в начале 1910 года для продолжения художественного образования. Однако, по словам вдовы Нарбута В.П. Линкевич, деньги на поездку дал Кнебель: вероятно, это был аванс художнику, так и не прерывавшему своей работы для издательства. Как вспоминал известный московский график А.П. Могилевский, одновременно с Нарбутом занимавшийся в частной студии Ш. Холлоши: «Жизнь Нарбута в этом "городе искусств" текла невероятно напряженно, интересно и разнообразно. Времени на все не хватало. С одной стороны, срочные заказы от Кнебеля, с другой стороны, посещение многих музеев, помимо "Пинакотек" и концертных залов». Как отмечает биограф художника П.А. Белецкий, мюнхенские впечатления и настроения Нарбута своеобразно преломились в его работе над иллюстрациями к кнебелевской детской книжке «Как мыши кота хоронили» (1910). В ней русский лубок вытеснен современной «серьезной графикой»: в книге явно ощутимо влияние видного немецкого художника Юлиуса Дица - мастера графических переработок великих исторических стилей прошлого. Поражает своей композиционной завершенностью начальный разворот книги с царственным котом Федотом Мурлыкой и парой самодовольных, чуть надменных мышей. Здесь гармонично сочетаются самые разнообразные графические элементы - фронтиспис, заставка, концовка, буквица, рисованный и типографский шрифты. В этом прекрасно скомпонованном развороте Нарбут пошел дальше ряда петербургских графиков в умении декорировать, украшать книгу. Он предвосхитил стремление художников 20-х годов XX века превратить текстовой и изобразительный материал в единый, целостный организм. Тогда же, в 1910 году, Кнебелем была заказана Нарбуту книжка «Пляши, Матвей, не жалей лаптей», обозначившая новый, сравнительно недолгий период в его творчестве, условно названный «игрушечным». По времени он совпал с широко распространившимся в художественных кругах России интересом к русской народной игрушке. Об этом свидетельствует, например, большой успех «Выставки игрушек», устроенной в 1910 году художником Н.Д. Бартрамом в Москве. Ежедневно ее посещало от 2 до 2,5 тыс. человек. Большое внимание собиранию народной кустарной игрушки уделяли и ведущие члены петербургского кружка А.Н. Бенуа. Не отставал от них и Нарбут, подобравший неплохую коллекцию глиняных и деревянных игрушек, многие из которых стали героями его трех «игрушечных книжек», вышедших в издательстве И.Н. Кнебеля. В первой из них - «Пляши, Матвей, не жалей лаптей», состоящей из русских народных песенок и потешек, доминирует плясовой ритм, подсказанный частушечным текстом. Сюжетные композиции решены как своеобразный праздник, на который сошлись игрушки. В соответствии с этим в рисунках Нарбута царит дух ярмарки и балагана. Завершают игрушечную сюиту Нарбута две книжки, так и называющиеся - «Игрушки» (1911). Их первоосновой стал цикл его рисунков, героями которых явились реальные игрушки из собственной коллекции художника. Стихотворный текст был написан к ним позже петербургским поэтом Борисом Леманом, выступившим под псевдонимом «Б. Дикс». В обеих книжках существенную роль играет цвет: это, пожалуй, самые изощренные по цветовой гамме нарбутовские детские книжки. В них художник пошел даже на то, что «нарушил просьбу экономного И.Н. Кнебеля», раскрасив рисунки «с необыкновенной тщательностью и пышностью, цветною обводкою по контуру, задав много работы печатавшим в красках литографам». К сожалению, различные стилистические заимствования, проявившиеся в работах Нарбута, не соединились в единую систему собственного творческого почерка. Бенуа по этому поводу писал: «Творчество Нарбута очень изящно, графично, но оно не лишено влияний, иногда совершенно стушевывающих личность самого художника». Но все книги Нарбута роднит то, что особенно высоко ценил Кнебель, - необыкновенное техническое совершенство исполнения (что целиком выявляет себя лишь при удачном воспроизведении оригинала в печати). Со времен ученичества Нарбут проявлял большой интерес к самому процессу печатания, к труду типографских мастеров. Он «сознавал себя художником, вступившим в тесный союз с печатниками, - писал Э.Ф. Голлербах, - и выработал особые приемы рисунка в предвидении штрихового клише. Он правильно учитывал все особенности типографской техники и старался упрощать свои композиции». Этим объясняются высокие полиграфические качества нарбутовских книжек. В отличие от большинства других детских книг Кнебеля (в частности, изготовленных в Москве), они, в основном, печатались не литографским, а цинкографским способом, что явилось определенной новацией в этой области издательского дела. Здесь важно отметить, что художник был частым гостем типографии Товарищества Р. Голике и А. Вильборг, где печаталось большинство заказанных Нарбуту кнебелевских книг, и где опытные метранпажи, работники литографии и цинкографии делились с ним своими профессиональными секретами. Таким образом Нарбут постепенно выработал в себе навыки художника-производственника, для которого рисунок до тех пор оставался неполноценным, пока не получал соответствующего репродукционного воплощения. Отсюда такие особенности почерка художника, как четкость и ясность рисунка, немногочисленность красочных тонов. С каждой новой книгой, созданной совместными усилиями, издатель и художник все более сближались. Кнебель высоко ценил графический талант Нарбута, его полиграфические познания, стремление сделать книгу оригинальным произведением искусства, наконец, его любовь к самому «деланию» книги. И хотя Нарбуту довелось оформить и проиллюстрировать немало книг и для других петербургских и московских издательств (в том числе для товарищества М.О. Вольфа, товарищества И.Д. Сытина, «Просвещения», «Шиповника», «Общины Св. Евгении», «Пантеона»...), именно в издательстве Кнебеля, где художник создал целую серию детских книг, разнообразных по манере и графическим приемам, в полную силу проявилось его многогранное дарование. И в этом немалая заслуга издателя, предоставлявшего художникам полную свободу творчества, в том числе и право на посвящение работы тому или иному лицу. (Кстати, в семи из двенадцати книг «Подарочной серии» Кнебеля, оформленных Нарбутом, имеются торжественные именные посвящения, адресованные, по большей части, художникам- «мирискусникам»). Об атмосфере общения издателя с петербургскими художниками той поры сохранилось свидетельство друга Нарбута, художника Д.И. Митрохина, также немало лет сотрудничавшего с Кнебелем в издании детских книг:

«Когда приезжал из Москвы И.Н. Кнебель, то собрания наши затягивались до 5 часов утра: распределялись работы, намечались книги для иллюстрирования».

Предполагалось иллюстрировать классиков нашей литературы». Во время одного из таких ночных собраний 1911 года Нарбуту было предложено проиллюстрировать несколько басен И.А. Крылова. Взявшись за дело с большим подъемом, Нарбут решил сделать к басням цикл рисунков в манере черно-белой силуэтной графики, непревзойденным мастером которой был один из его любимейших художников, современник И.А. Крылова, Федор Толстой. Под его влиянием Нарбут не раз обращался к этой технике - в оформлении книжных обложек и заставок, в вырезных (из черной бумаги) портретах своих друзей и знакомых. Накопленный опыт в этой специфической, чисто графической технике исполнения весьма пригодился Нарбуту при работе над серией крыловских басен. В первой же книге - «Три басни»(1911), куда вошли «Лжец», «Крестьянин и Смерть», «Фортуна и Нищий», художник нашел собственный силуэтный стиль, выделяющийся четкостью и завершенностью форм. При этом монументальность сочетается с лаконизмом, а строгость - с изяществом рисунка. Эпоха классицизма, русский ампир хорошо угадываются в стилистике нарбутовских иллюстраций. В «Баснях Крылова» (1912) Нарбут продолжает совершенствовать силуэт и оживляет иллюстрации к «Стрекозе и Муравью», «Лисице и винограду», «Кукушке и Петуху» введением тонкой подцветки - коричнево-золотистого и серо-лилового фона. В этих новых кнебелевских изданиях художник достиг подлинных высот графического мастерства. К крыловским басням примыкает последний цикл иллюстраций, созданных художником для «Подарочной серии» Кнебеля, - рисунки к четырем сказкам Г.-Х. Андерсена. Две из них - «Соловей» и «Прыгун» - увидели свет в 1912-1913 гг., а две другие - «Стойкий оловянный солдатик» и «Старый уличный фонарь» - так и не были изданы не были. Наиболее значительной книгой андерсеновского цикла по праву считается «Соловей». Над ней Нарбут работал с особым увлечением, подолгу вчитываясь в текст и пытаясь представить свой сказочный образ Китая. Безукоризненный вкус и выдумка художника ощутимы в каждом графическом элементе этой книги, начиная с изысканной орнаментальной обложки, имитировавшей модную, в восточном стиле, ткань начала века, и кончая тонким силуэтом концовки, оживленной негромкой, сдержанной подцветкой. Эта, по словам А.А. Сидорова, «быть может, самая простая из всех книжек Нарбута» безусловно служила «восстановлению высокой красоты книги прошлого». В силу особенностей таланта художника - прирожденного графика, больше тяготевшего к оформлению книги, чем к ее иллюстрированию, - все детские книги Нарбута были адресованы не только детям, но и взрослым - любителям художественно-иллюстрированных изданий. Они послужили, и до сих пор служат, хорошим примером для всех художников книги, так как основной урок Нарбута - «безукоризненность мастерства, сознательное отношение ко всем задачам сопровождения текста и украшения страницы». Очевидно, что детские книги, созданные Кнебелем и Нарбутом, были адресованы и взрослым – любителям иллюстрированных изданий. Исследователи, говоря о достижениях Нарбута в книжной графике, подчеркивали безукоризненность мастерства, сознательное отношение ко всем задачам по сопровождению текста и украшению страницы.